Игорь Сид
Молодой пастух племени антандруй возле плантации сизаля.
Научное судно «Академик Вернадский» стоял на рейде порта Форт-Дофин, ныне Тауланару. Участники экспедиции, в основном ботаники, но также зоологи, предприниматели и автор этих строк, в ту пору художник-натуралист, бывший ихтиолог и гидробиолог, арендовали несколько джипов, ибо юго-восток Мадагаскара, как, впрочем, и бóльшая часть его территории, в конце XX века был проходим лишь на внедорожниках. В течение нескольких дней мы колесили по окрестностям, собирая семена, гербарии и другие естественно-научные трофеи.
Прибрежную зону вокруг Тауланару, вплоть до склонов горного массива Беампингаратра, занимает полоса дождевых лесов, или попросту джунглей, перемежающихся плантациями сизаля и других тропических культур. Массы сырого теплого воздуха, приходящие со стороны Индонезии, сбрасывают сюда основную часть заготовленных в долгом пути над Индийским океаном осадков. По дальнейшим пространствам острова воздух движется уже более сухим. Поэтому за горами начинается полупустыня Андруй (от «руй» – «колючка», «колючий кустарник»), с невероятно интересной растительностью и совершенно особенным населением. Уже на второй день мы пересекли по серпантину невысокие горы и, посетив до обеда маленький частный заповедник Беренти с вдохновляюще разнообразным ландшафтом, направились дальше, в страну антандруев.
Название племени, собственно, и переводится буквально как «живущие среди колючек». Это, пожалуй, единственная этническая группа в мире, идеально приспособившаяся к жизни в окружении ксерофитной (засухоустойчивой) растительности, обязательным свойством которой является наличие всяческих шипов.
Первые же антандруи, которых мы увидели, – пастухи стад зебу – были вооружены короткими тонкими копьями. Дротик не похож на предмет первой необходимости в этой мирной местности, где самые крупные наземные животные – коровы, где крокодилы встречаются (притом все реже) лишь в малочисленных реках, а самый крупный наземный хищник, фосса, размером с крупную таксу. Мне пришло в голову, что наличие острого копья в руках или за плечом – то есть в рамках габаритов собственного тела – эстетически необходимо антандрую. Идентификация с природной средой. Добавить еще один шип к колючему пейзажу! Недаром, например, живописец Фофа Рабеаривело, певец мадагаскарского рая, из всех малагасийцев изображает с копьями только антандруев.
А в последние столетия с развитием трансокеанской торговли сюда завезли несколько видов кактусов из Мезоамерики – опунций и цереусов, и американских же агав, включая окультуренный сизаль. Эти интродуценты (виды растений и животных, переселенные в новую для них обстановку, за границы их природного ареала. – «НГ») освоили полупустыню, отчасти даже потеснив местные формы.
По роковому стечению обстоятельств все эти переселенцы издалека тоже оказались сплошь шипастыми. И за много поколений соседства с ними антандруи не просто к ним адаптировались, а органично включили их в свое домашнее хозяйство. Волокна для пряжи дает сизаль, иголки для шитья – крупные агавы. Зеленые лепешки веток опунций, а тем более богатые сахарами и нежные на вкус плоды всех видов кактусов, – важная составляющая антандруйского рациона. Зеленые изгороди, защищающие жилые дворы, сады и поля антандруев, состоят в основном из опунций.
|
|
Корова зебу плакала, но продолжала есть кактус. Фото автора |
Мы решили сделать привал и остановили джип для небольшого пикника возле рощицы осьминоговых деревьев с опунциевым подлеском. Неподалеку паслось стадо зебу, и я отошел в сторону от своих, рассчитывая пообщаться с пожилым пастухом, сидевшим в тени дидиереи (суккулентного растения. – «НГ»). Страна более полувека была колонией Франции, поэтому даже в этом захолустье можно общаться с пейзанами на языке Гюстава Флобера и Шарля Бодлера, сохранившемся в качестве второго государственного наряду с родным малагасийским.
Рядом с пастухом крупная женская особь зебу (иным словом, телка) меланхолично объедала зеленый куст. И внезапно в памяти всплыл литературный штамп из старинных романов – «каково же было мое изумление!» – когда я понял, что корова жует не что иное, как опунцию крупноколючковую.
Эволюция видов – процесс, так сказать, степенный. Он идет согласно серьезным законам, учрежденным Чарльзом Робертом Дарвином, а не по легкомысленным правилам, выдуманным Жаном-Батистом Ламарком.
Как вид крупного рогатого скота, возникший в тропическом климате, зебу приближается по своим свойствам отчасти к буйволу (массивный подгрудник; повышенный интерес к лужам и грязи), но больше все-таки к верблюду: жировой горб, флегма, способность выносить долгий голод и жажду. Однако на юге Мадагаскара эта порода появилась лишь несколько столетий назад, времени адаптироваться к местным особенностям у нее практически не было. Поэтому у нее неизбежно сохранились определенные проблемы, связанные с несовершенством ротового аппарата.
Во-первых, в отличие от верблюда зебу не умеет плеваться. В дальнейшем всякий раз, наблюдая, как бык в упряжке пытается вытащить из рытвины застрявшую повозку, а хозяин помогает ему только хлыстом – я, как мне казалось, читал в глазах животного сожаление о том, что его губы не способны собраться в трубочку, дабы окатить хозяина ушатом гневной слюны. Кстати, одна из любимых мною малагасийских пословиц гласит: «Если бы битье учило разуму, самыми умными были бы быки». А во-вторых, и это главное – в отличие от верблюда поедание колючек грозит зебу мучительной смертью.
– Этого не может быть, – честно заявил я пастуху. Старик оживился и согласно закивал.
– Да, – сказал он степенно, выдержав эффектную паузу. – Зебу действительно не может есть колючки. А антандруи не могут жить среди колючек!
Такая реакция крепко меня озадачила. Логика вроде бы была железная. Того, что невозможно, не может быть никогда. Слабое место у этого силлогизма было одно: отчаянное несовпадение с реальностью. Передо мной стояла корова, безостановочно поедавшая лепешки опунции, покрытые внушительными, хорошо различимыми даже издали, кровожадными шипами. И рядом с ней сидел человек, вся жизнь которого проходила посреди множественных скоплений таких шипов.
Поразмыслив, я предположил, что тут явно должен быть какой-то секрет, раскрытие которого примирило бы неумолимую логику размышлений с не менее неумолимой реальностью.
– В чем же отгадка? – сдался я.
– Огонь! – снова помедлив, ответил старик.
Я присмотрелся к опунции еще раз. На кусте местами висели мелкие горстки пепла, а под ним виднелись следы выгоревшей травы. Все стало понятно.
Обработка слабым огнем, с помощью сваленных под кактус охапок сухотравья, не уничтожает колючки целиком – сгорают только острые кончики. Оставшиеся ости, смягченные, как обгоревшие спички, не опаснее для нежного нёба и губ зебу, чем обычные мелкие веточки.
«Ага, подумал я, наверное, антандруи «не могут жить в колючках» точно так же, как зебу не может есть колючки. Это, видимо, устоявшаяся метафора полного ухищрений антандруйского образа жизни. Что-то вроде малагасийского коана». Я повернулся к пастуху, ожидая пояснений к его парадоксальному высказыванию.
Но тот уже был занят собственными проблемами. Озабоченно стеганув корову прутом, он, покрикивая, стал направлять стадо куда-то в гущу осьминоговых деревьев.
